Законы безумия  - Мария Высоцкая

– Привет, – улыбаюсь.

– Привет, рада видеть тебя в хорошем настроении.

– О, это уже сегодня. Вчера мне было не так прекрасно.

– Очень тебя понимаю. Слушай, – медлит, – а правда, что ты уехала с Шелестом?

– Да.

– И?

– Ничего.

– Серьезно?

– А что должно было быть?

– Ну не знаю, просто на этот счет о нем не самое лучшее мнение гуляет. И я переживала за тебя.

– Все хорошо. Я переночевала одна в его комнате, а на следующий день мы почти до вечера играли в приставку, – воодушевленно улыбаюсь, – но все не так гладко. Его мать видела меня в таком состоянии.

– Да ладно, с кем не бывает, – пожимает плечами.

– Его мать – наш завуч.

Вика округляет глаза, вертя головой.

– Серьезно?

– Ага.

– Блин. Да, я бы тоже, наверное, со стыда сгорела. И что? Что она сказала?

– Ночью не помню. А у Богдана я спросить постеснялась… хорошо, что утром ее не было дома.

– Спокойствие, малыш, только спокойствие.

– Стараюсь.

– Герда, Макс предложил мне встречаться, представляешь? – Вика закусывает губу, глубоко вздыхая.

Выглядит очень счастливой.

– Поздравляю. Слушай, еще минута – и я опоздаю. Увидимся на обеде.

– Хорошо.

Забегаю в раздевалку, быстренько снимая шубу. Потом так же быстро поднимаюсь на второй этаж, сталкиваясь с Пашей. Сомов смотрит на меня презрительно. Ухмыляется. Хмурюсь и очень хочу пройти мимо, но он не дает. Хватает за руку, вынуждая остановиться.

– Ну ты и с*ка, Гольштейн. Быстро перед Шелестом ножки раздвинула. Шл*ха ты, Герда, – Сомов брызжет ядом. Его взгляд полон ненависти, а у меня просто нет слов. Я стою посреди школьного коридора, слышу его громкий голос, вижу, как на нас оборачиваются проходящие ребята, как его компания ржет, позади него. Стою и не могу вымолвить и звука. Мой мир рушится, крошится в мелкую крошку.

– Что молчишь? Воды в рот набрала или же членом его подавилась, до сих пор отойти не можешь? – встряхивает меня за плечо.

– Паха, да она оглохла, походу, – они смеются, а я рыдаю. Там, глубоко внутри, в душе, я сижу на коленях, захлебываясь своими слезами.

– А я смотрю, ты ему завидуешь? – улыбаюсь, склоняя голову вбок. Я не могу упасть перед ним в грязь лицом, не могу заплакать, убежать. Нет. Это буду не я. Про меня могут сказать все что угодно, обозвать, унизить, но это лишь их домыслы и больное воображение. Я никогда и ни перед кем не склоню голову. Никогда и ни перед кем. – Тебе не дала, а ему обломилось? – приподымаю бровь.

– Было бы чему, мне такая, как ты, не нужна. Я брезгую, – шепотом, в лицо, с мерзкой улыбкой, – да и ему ты тоже вряд ли уже понадобишься. Это же тупо спор. Полшколы ставки делало. Так что не обольщайся, моя дорогая.

Богдан. Как он мог? Я же поверила ему. Я же…

– А видео не показывал? – смеюсь Сомову в лицо, а сама уже готова грохнуться в обморок от жалости к себе и дикой ненависти к Шелесту.

– Че?

– То, говорю, мы на видео все записали. Хочешь, завтра принесу, посмотришь? – хихикаю над его глупой физиономией, а потом, грациозно развернувшись, иду во двор. Медленно вышагивая по длинному коридору, чувствую на себе прожигающие, где-то презрительные взгляды, но стоит мне остановиться на ком-то из них глазами, я вижу полнейшую покорность и отступление. Они могут думать, сплетничать, обсуждать меня за спиной. Они могут все, что хотят, но только там, в своих кулуарах, тихим-тихим шепотом. Потому что никто из них, никто и никогда не скажет мне даже слова. Каждый будет пресмыкаться, лебезя и улыбаясь. Потому что если по-другому – сожру.

Скрывшись за дверьми школы, изо всех сил стараюсь не заплакать. Тугой узел боли и отчаяния все крепче стягивает мое сердце. Кажется, я иду на автопилоте, ничего вокруг не замечая. Меня переполняет ненависть и гнев. Поэтому, когда я подхожу к Шелесту, то не думая бью его по лицу. Звонкая пощечина словно отрезвляет мысли, вытягивает из этого непроглядного стыда…

Замахиваюсь еще раз, смотря в его непонимающие и насмехающиеся надо мной глаза, но в этот раз он проворно скручивает мои руки. Спина плотно прижимается к его груди. Он окольцовывает мое тело своими жесткими объятиями.

– Тихо, Гера. Спокойно, – как всегда с задором и своей дурацкой улыбкой. – Объяснишься, за что я по роже получил?

– Ты лжец и лицемер, – кричу, пытаясь выбраться из его лап, но чем больше я шевелюсь, тем сильнее он сдавливает мое тело.

– А поподробнее.

– Зачем ты наврал Сомову, зачем ты сказал, что мы с тобой переспали? Зачем ты поспорил? – дергаюсь, извиваюсь, понимая, что мне нужно уйти, убежать, потому что еще немного, и я заплачу.

– Чего я кому сказал, когда спорил? – ослабляет хватку, поворачивая меня лицом к себе. – Че ты несешь?

– Я думала, ты нормальный. Я думала, мы друзья. Я думала, я тебе нравлюсь, – вырываю свои руки, вытирая льющиеся по щекам слезы, потому что не могу больше. Не сейчас и не с ним. Я поверила ему, думала, что наконец-то встретила хорошего человека, друга… того, с кем можно быть собой. Того, в кого я, кажется, влюбилась.

Богдан немного отстраняется. Смотрит как на маленького, избалованного ребенка.

– Че ты ревешь-то, Гольштейн? Я думал, ты такого даже не умеешь, – прижимает меня к себе. А я не сопротивляюсь, не могу. Нет сил. Больше уже нет сил. – Пошли, – отстраняется.

– Куда? – хлюпаю красным носом, недоверчиво поглядывая на решительно настроившегося Богдана.

– К Сомову твоему, спросим, когда эт я ему такое говорил и на кого спорил. Пошли-пошли. А то заледенеешь в своем пиджаке.

Когда мы заходим в класс, Богдан держит меня за руку, а Сомов, до этого лыбящийся и громко рассказывающий всем эту историю, спрыгивает с парты, шугаясь в сторону.

– Павлик, а ну-ка, расскажи и мне, – с вызовом, – я тоже посмеюсь.

– Не подходи, Шелест, – Сомов хватает стул.

– Псих, ты поспокойнее, – Богдан убирает руки в карманы, а я дрожу от страха. Чувствую, как каждый волосок на теле встает дыбом.

– Сомов, поставь стул, – кто-то из Пашкиной свиты пытается поставить на место его кашеобразные мозги, но, кажется, это совсем не помогает.

Все находятся в напряжении, все, кроме Шелеста. Он все так же лыбится, словно стоит на подиуме. Позер, блин.

– Ладно, укротитель стульев. Мы с тобой потом поговорим, – Богдан отворачивается, отодвигая меня чуть в сторону. Сомов отпускает стул, он с грохотом становится на пол, и именно в этот момент Богдан разворачивается. В два шага преодолевая разделяющее их расстояние. Ухватив придурка за грудки, он прижимает его к стенке. Тот что-то орет, но Шелест лишь делает захват, после которого отшвыривает Пашку, не забывая напоследок съездить ему по морде.